Антуан Володин (род. 1950)

Творчество А. Володина – предмет коллоквиумов, обсуждений и размышлений университетских кругов. В 2005 г. с его участием состоялся международный коллоквиум в Квебекском университете (Монреаль), а в апреле 2006 г. – международный коллоквиум, организованный французским университетским коллежем в Москве, в котором приняли участие как московские ученые (ИМЛИ, МГУ, РУДН), так и исследователи из франкоязычных стран: Университет Прованса, Университет Париж-8, Намурский университет (Бельгия), Квебекский университет. На московском коллоквиуме анализировалось творчество Володина в нескольких аспектах: его художественный мир как мир литературы «странной» и «иностранной»; его место в литературном сообществе постэкзотических писателей – «невидимом», «немом», обособленном от стремящегося к катастрофе мира.

А. Володин – новое имя для российского читателя. На русский язык переведен его роман «Малые ангелы» в 2008 г. («Des Anges mineurs», 1999). А. Володин заявил о себе в 1985 г. произведениями, написанными в жанре научной фантастики: «Сравнительная биография Жориана Мюрграва» («Biographie сотрагйе de Jorian Murgrave»), «Корабль ниоткуда» («Un navire de nulle part»), «Ритуал презрения» («Rituel du mupris»), «Невероятная преисподняя» («Des enfers fabuleux»). Фантастика Володина – «бутафорская», воплощающая на метауровне нравственные и философские проблемы. «Все мое творчество, включая фантастику, – единое целое, начиная с первого романа "Сравнительная биография Жориана Мюрграва" и до последнего <...> Все мои произведения[6] – часть глобального проекта – создать библиотеку произведений выдуманных писателей, находящихся на грани бреда, заключенных в тюрьму, оплакивающих революцию, которая потерпела поражение».

Художественный мир А. Володина – это мир сюрреальных видений, в которых сливаются голоса шаманов, ангелов, безумцев и мертвых. Фантастика определяет повествовательную динамику его произведений, действие разворачивается словно во сне. Володин обнажает двойственный накал утопического импульса, освободительный и саморазрушительный. Мир оборванцев, выживающих на краю цивилизации, выстраивается от блуждания к заброшенности. Это мир, утверждающий факт двойного провала: невозможность достичь обществом равноправия иначе, чем в грезах, и в довершение – «смерть говорящего человека», символически воплощающая фальсификацию существующей системы ценностей.

Творчество Володина не вписывается в традицию французской культуры, оно также стоит в стороне от магистральных тенденций современного литературного процесса. «Мое знание современной литературы было нулевое. Я писал интуитивно. Всякие теоретические дискуссии были для меня планетой Марс. Когда я стал автором издательства "Минюи" в 1990 году, я ничего не слышал о минимализме». Используя в сюжете сон, комбинируя знакомое и странное, реальное и воображаемое, писатель создает на метауровне фантасмагорические образы реальных городов – Лиссабона, Макао, Пекина, Гонконга, вымышленных стран и цивилизаций – Валькирии, Ренессанса, Пуэсто Либертада. Время в произведениях Володина не совпадает с календарным: «две тысячи лет после мировой революции», «четыре века спустя после черной войны», «150 лет до всемирной революции» и т.д. Сквозь неопределенность категорий времени-пространства проглядывают исторические события XX века: две мировые войны, череда революций (в Германии, России, латиноамериканских странах); этнические чистки, концлагеря, лагеря беженцев. Мифологизация истории в творчестве Володина является эмблематическим воплощением коллективной памяти многих поколений, переживших реалии XX столетия. «Несчастный XX век – родина моих персонажей, колдовской, шаманский источник моих фантазий». Персонажи лишены национальной, социальной и внешней характеристик: это остраненные голоса вне территориальной и этнической принадлежности, что подчеркивается их гибридными именами – Дондог Балбайян, Джесси Лу, Волюп Гольпьез, Ирина Шлумм, Мария Самарканд, Жан Влассенко, Лутц Бассман...

«Писать по-французски на иностранном языке» означает для Володина возможность «вырваться за национальные и культурные границы и выразить в художественной форме общую для всех историю XX века».

Роман «Пост-экзотизм в 10 уроках, урок 11» – это теоретический текст, включающий автокомментарий, характеризующий пост-экзотизм как течение, озабоченное рефлексией над собственным методом. Слово «пост-экзотизм», вынесенное в заглавие романа, не имеет ничего общего ни с постмодернизмом, ни с другими тенденциями, начинающимися на «пост» и заканчивающимися на «изм». «Взгляд на оссуарий», появившийся одновременно с «Пост-экзотизмом» в 1998 г., представляет собой практический аспект пост-экзотизма, художественное воплощение его теоретических положений.

В обоих произведениях Володин очуждает текст при помощи метафикциональной стратегии «текста в тексте», драматизируя отношения «литература – действительность», «автор – текст – читатель» , ставя под сомнение онтологический приоритет реальности над порождениями творческого вымысла. Возникает особая разновидность фантастики – «фантастика текста». Текст, рассказывающий о тоталитарных режимах, зеркально отражается в тексте, создающем герметичную поэтику художественного произведения, эмблематически воплощая присутствие инородного, чужого в странном. «Все мои романы следуют тоталитарной логике, логике разрушения, катастроф, маргинального выживания. Это основной ментальный пейзаж пост-экзотизма».

Персонажи Володина – «бессильные диссиденты, задыхающиеся в тоталитарной системе», «бойцы проигранных сражений» – образуют «тюремное гетто» маргинального мира отверженных. Володин использует принцип матрешки для построения барочной конструкции, в которой «литература и театр сливаются», а персонаж является одновременно постановщиком и исполнителем драмы, разыгрываемой в написанных им текстах. Под пыткой или в безумии постэкзотический персонаж сохраняет свое основное качество писателя-актера и писателя – свидетеля катастрофических событий. «Каждый из наших рассказчиков образует с нами и со своими собственными персонажами "нерасторжимое Я" (moi insoluble)».

Подходя к творчеству как к игре, Володин считал, что даже самые мрачные явления XX века «могут стать материалом, из которого создаются волшебные, виртуальные миры. Персонажи пишут тексты, которые заполняются придуманными ими персонажами <...> Сделать ощутимо материальными эти барочные пьесы, выдумать странные ситуации, вдохнуть душу в необычных актеров <...> Это ли не сказочное счастье?».

Допрос, создавая ситуацию жесткой конфронтации жертвы и палача, используется в «Пост-экзотизме» и в «Оссуарии» как метод демонстрации сущности литературного творчества, его границ. Мария Самарканд («Взгляд на оссуарий») охотно рассказывала полицейским о своей жизни, внося небольшие изменения; «будучи писателем, она знала, что малейшее изменение деталей способствовало другому прочтению, рождению других бездонных, непостижимых истин». Под гнетом страданий писатели-персонажи пост-экзотизма строят измененное прошлое, состоящее из смешения образов реального и воображаемого. Сбивая с толку своих мучителей, «говоря о чем-нибудь другом», они ловко избегают прямых ответов: «...мы описывали голубые пейзажи, бирюзовые прерии, мы изобретали названия растений и трав». Виртуальные тексты, создаваемые Марией Самарканд и Жаном Влассенко во «Взгляде на оссуарий» и содружеством персонажей-писателей в «Пост-экзотизме», являются аллегорическим воплощением коллективной и индивидуальной памяти. «Это сооружение, существующее в сознании, имеющее связь с революционным шаманством и литературой в письменном или устном виде <...> мы называли пост-экзотизмом <...> Это тыловое убежище, тайное место встречи, но также нечто агрессивное, что участвовало в борьбе против капитализма и остальных мерзостей цивилизации».

В текстах персонажей-писателей две категории лжи – ложь следователя, делающего вид, что он добивается правды от заключенного, и ложь допрашиваемого, обыгрывающего притаившуюся в тексте правду или отсутствие лжи в реалиях виртуальных миров. Переплетение правды и лжи порождает путаницу, хаотичное смешение голосов-двойников. «Меня зовут Мария Самарканд. До лагеря и моего союза с Жаном Влассенко у меня были другие имена – Верена Нордштранд, Лилит Швах». Лутц Бассман в «Пост-экзотизме» – основной голос в нечленораздельной полифонии шепота, крика, молчания, песнопений – является одновременно рупором других голосов – Марии Шрагг, Антуана Володина, Ингрид Фогель, Эллен Доукс. «Я говорю "я", "я считаю", но это условность. Первое лицо единственного числа аккомпанирует другим голосам и ничего не означает». Для писателя пост-экзотизма нет никакой разницы между первым лицом единственного числа и первым лицом множественного числа, между жизнью и смертью. Лутц Бассман пытается исчезнуть, спрятаться, передать свой голос и свою функцию подставным лицам, Гетеронимам. «Подставной писатель подписывает романсы, подставной рассказчик направляет движение вымысла и сам становится его частью».

Володин и себя включает в список персонажей-писателей: в «Пост-экзотизме» имя автора (Володина) на обложке, а, на форзаце восемь имен авторов-персонажей, считая и Володина. На обложке «романса» «Взгляд на оссуарий» – фамилия Володина, а на форзаце – персонажей: Марии Самарканд и Жана Влассенко, авторов симметричных «романсов» – «Элементы сюрреалистической замкнутости» и «Заметки о пост-экзотической замкнутости», построенных по принципу зеркального отражения.

В одном из интервью Володин сказал: «Я пишу в содружестве с Язаром Таршальски, Эллен Доукс, Лутцем Бассманом, Марией Самарканд, Жаном Влассенко». Он считает себя их переводчиком на французский язык: «Язык моих персонажей – транснациональный, это язык маргиналов, заключенных, сумасшедших и мертвых. Я являюсь выразителем их голосов. Я перевожу их вымышленные истории и сказки, которые они сочиняют, чтобы противостоять реальности, на французский язык».

Ключевыми словами пост-экзотизма стали разрыв и диссидентство по отношению к миру за пределами тюремного гетто. Эстетика «подозрительности», управляющая механизмами постэкзотизма, обусловливает невозможность диалога «ксенолитературы» и литературы фальсификации. Ксенолитература как литература разрыва изобретает «пустые формы, которые невозможно осквернить», и «наполняет их своими видениями», чуждыми для восприятия мира конформизма, фальсификации и лжи. Единство жанров пост-экзотизма – шагги, романса, наррата – образует литературу чуждую, иностранную, устремленную к «иным» мирам. Эта ксенолитература становится «путешествием, тихой гаванью для писателя, изгнанием для читателя, но изгнанием спокойным, вне посягательств врага». «Обращаясь к традициям, сохранившимся в коллективной памяти, мои персонажи пишут книги, они говорят на языке, отчужденном от реального мира, они прибегают к литературным формам, чуждым современной литературе».

Ярко окрашенная поэтическая тональность «революционного шаманства» становится «магической» практикой пост-экзотизма. Шаман – эмблематическое воплощение писателя, путешествующего в снах своих персонажей, а «Тибетская книга мертвых», или «Бардо Тедоль» («Bardo Thodol») – его настольная книга. Буддизм, как и шаманство, интересует Володина не с религиозной, а с поэтологической точки зрения. В глубинах восточной мудрости он пытается найти формы обновления западной цивилизации.

Действие произведений Володина – от «Сравнительной биографии Жориана Мюрграва» до романа «Бардо или не Бардо» – происходит в пограничной зоне между жизнью и смертью. «Последние дни Лутц Бассман провел, как все мы, – между жизнью и смертью». Персонажи пост-экзотизма путешествуют в черном тантрическом временном пространстве между смертью и последующим рождением, которое длится, согласно буддизму, 49 часов. Число 49 в тантризме магическое, означающее подготовку души к реинкарнации. «Наша литература использовала понятия циклической судьбы, смерти – не-смерти (non-mort), жизни – не-жизни (non-vie), переселения душ, реинкарнации».

В мире размытых противоречий Володина буддистское понятие реинкарнации несет двойственный философский смысл. С одной стороны, на метауровне оно воплощает механизм фальсификации коллективной и индивидуальной памяти – скрытая лоботомия, манипулирование сознанием в бесконечной череде «симулякров воскрешения и смерти» Жана Влассенко, являющегося одновременно жертвой и системы, и своей реинкарнации, в которой он стал палачом, пытал и мучил свою любимую женщину Марию Самарканд. «Нужно было долго путешествовать в центрах и лагерях, чтобы понять идею возрождения после смерти». С другой стороны, реинкарнация приобретает символическое значение связи времен – прошлого, настоящего, будущего. «Медитация, молчание, ритуализация действий, сочувствие и разделение боли, дань памяти погибшим, магическое сопровождение мертвых вплоть до возрождения».

В романах «Взгляд на оссуарий», «Пост-экзотизм в 10 уроках...», «Дондог», «Бардо или не Бардо» персонаж-писатель, как правило, мертв, но он продолжает жить в памяти других, путешествуя из одного мира в другой, из одной души в другую, создавая виртуальные, параллельные миры. Поэтика «революционного шаманства» – «концепты немого голоса, голоса основного рассказчика, контр-голоса, голоса мертвых, полихрония, нарративная остановка дыхания» – устанавливает тесную связь с поэтологическим принципом сюрреализма, «психическим автоматизмом». Достаточно сравнить определение сюрреализма во Втором манифесте Бретона и определение динамики романса в пост-экзотизме Володина. В Манифесте это выглядит так: «...смешение противоположностей – жизни и смерти, реального и воображаемого, прошлого и будущего, коммуникабельного и некоммуникабельного, высокого и низкого».

Параллельные миры Володина представляют бинарную нарративную систему, в которой «жертва является палачом, прошлое – настоящим, окончание – началом, неподвижность – подвижностью, автор – персонажем, греза – реальностью, фантом – живым, молчание – словом». «Психический автоматизм» вызывает поток образов подсознания, в лабиринтах которого таятся осколки коллективной и индивидуальной памяти. «Я пытаюсь описать внутренний мир зоны, в которой встречаются сон, сознание, индивидуальное и коллективное подсознательное. Я хочу все это объединить с памятью, которая являлась бы общей для всех», – пишет Володин. Его не интересует сюрреалистический проект тотального бунта. Он использует «психический автоматизм» для создания пластической образности параллельных миров.

«Элементы сюрреалистической замкнутости» и «Заметки о пост-экзотической замкнутости», сочиненные в соавторстве с персонажами «Оссуария», Марией Самарканд и Жаном Влассенко, – это цикл фрагментов, не обладающих никакой внешней связностью. Обрывки сновидений, воспоминаний, путешествия в лабиринтах памяти, скольжение на грани яви и сна объединены логикой клипового сознания, произвольно сближающего разнородные явления и создающего визуальные образы. Каждый фрагмент вызывает поток ассоциаций и представляет собой замкнутую статичную миниатюру, наталкивающую читателя на зрительное восприятие. В возникающих видениях отменены объективные законы; клиповое сознание создает ошеломляющие образы-картины: «шум обрел форму пятна». Зоолог Кольтрейн – получеловек, полузубр – «на месте, где были спилены рога, не видно было шрамов, но горб остался <...> его черная влажная морда подрагивала». Описание картины «На границах с криком», построенное на абсурдном сочетании обычных предметов, кажется добросовестным воспроизведением сновидения: «летящий над землей паром», «тайга и папоротниковый пляж», «шаман и лагерная стража». Фантасмагория усиливается чудовищной комбинацией реального и невероятного – женщина, смотрящая на картину, входит в нее и растворяется в ней.

Клиповая репрезентация, создающая сюрреальные феерические образы, является путеводной нитью Ариадны в путешествии по лабиринтам подсознания. «Читатели, к которым обращаются, слушатели, которым адресован шепот, диктующий романсы через стены, не нуждаются в ориентирах для путешествия в наших романсах. Они принадлежат к тюремному братству, и они с нами разделяют лабиринты, абсурдные ценности, ужасы, грезы и литературу» .

Пост-экзотизм Володина – это мир утопии, создаваемой в концлагерях и тюрьмах «бойцами проигранных сражений». «Вместо отречения они продолжают борьбу, в которой заранее побеждены, поэтому эта борьба происходит в воображении». Разрушая здравый смысл, стереотипы восприятий и однозначность суждений, Володин при помощи «черного юмора» («юмора катастроф», в его определении) обыгрывает зыбкую двойственность и парадоксальность «эгалитаристской» утопии золотого века. В виртуальных мирах персонажи-писатели пост-экзотизма ощущают безграничную внутреннюю свободу: «Мы достигли золотого века, и в наших текстах враг был лишь хрупкой тенью, мы обладали властью над жизнью и смертью <...> внешний мир был лишь литературным вымыслом, который мы формировали и разрушали по своему желанию». И в то же время это – ироническое снижение романтического пафоса утопии золотого века как временного убежища, как бегства из мира «в концентрационную систему, которая была последним неприступным редутом <...> единственным местом на земле, обитатели которого еще продолжали бороться за один из вариантов земного рая». Одержимость тюремного братства грандиозной идеей, вопреки здравому смыслу, пронизана трагической иронией ницшеанского преодоления пределов возможного – восстановить связь времен, защитить коллективную память. «Мои герои вместо отречения продолжают борьбу, в которой они заранее побеждены. Они всегда сохраняют стремление преобразовать несправедливый и уродливый мир в мир красоты и справедливости».

«Бисоциация» литературы и шаманства обусловливает критическую дистанцию к миру европейской цивилизации, порождающему бесконечные войны, конфликты и катастрофы. Володин, пытаясь найти формы спасения современной цивилизации в ксеномифологических глубинах азиатской мудрости – шаманстве и буддизме, создает новую модель метаповествования. Реконструируя такие вечные ценности, как отказ от компромиссов, независимость воина, сопротивление насилию, преданность в любви, он придает им форму «чистого слуха», визуальной образности, «прозрачного герметизма», в которой добродетели переносятся в акт письма и чтения.

А. Володина называют писателем XXI века. Его творчество – явление, не имеющее аналогов во французской литературе.

* * *

Представляют интерес и молодые писатели – П. Хак (P. Нак) и Э. Дарли (Е. Darley), пришедшие в литературу в начале XXI века. В романах П. Хака «Снайпер» и Э. Дарли «Одна из бед» («Un des malheurs»), опубликованных в 2002 г., действие происходит в горячих точках 90-х – Югославии и Руанде. Эти военные конфликты опровергают постмодернистскую эсхатологию, в частности, формулу Ф. Фукуямы о «конце истории». Совершенно очевидно, что П. Хак и Э. Дарли – наследники трагической истории XX века, продолжающие традицию А. Володина, П. Гюйота, В. Новарина, преемников традиции модернизма. На пересечении этих двух парадигм возникают новые повествовательные стратегии и формы, свидетельствуя о бесконечном развитии «творящего потока культуры», где «все переходит друг в друга, прошлое и будущее одновременно проникнуты друг другом, настоящее всегда продуктивно заключает в себе прошлое и будущее...», олицетворяя бесконечную эволюцию литературных форм.