Жан Эшноз (род. 1947)

Одним из самых ярких представителей минимализма является Ж. Эшноз, лауреат премии Медичи («Малазийская экспедиция» – «L?quipee malaise», 1986), Европейской премии по литературе («Озеро» – «Lac», 1989), премии Новамбр («Высокие блондинки» – «Les Grandes Blondes», 1995), Гонкуровской премии («Я ухожу» – «Je pars», 1999).

Ж. Эшноз, разрушая механизмы и стереотипы массовой литературы, вводит, как и его предшественники, принцип произвольного коллажа событий, обрывая причинно-следственные связи. «Мои первые произведения – "Гринвичский меридиан", "Чероки" – основаны на схемах "черного" романа. "Малазийская экспедиция" содержит элементы приключенческого жанра. Экзотика Малазии используется как поле пародийного обыгрывания традиционных жанров».

Эшноз называет свои романы «романами с двойным действием», в которых чередование повествовательных элементов подчинено не объективным факторам и логике, а ритму нарратива. Текст, отмеченный синкопическим, прерывистым ритмом, опережает синтаксис: циркуляция слов, выражений, предложений происходит без всякой грамматической субординации. Динамика событий сочетается со статикой повествования. Нарративная лихорадочность, проявляющаяся в бесконечных передвижениях, путешествиях, в бегстве, исчезновении, преследовании, подчиняется ритму отсутствия поступков и лишает рассказанную историю смысловых интерпретаций.

В «Высоких блондинках» подробно описываются сложные манипуляции международной торговли наркотиками, после чего следует лаконичный вывод: «Но обо всем этом Глория сотни раз читала в газетах. Она начинала уставать от этих подробных объяснений».

Инверсируя схемы детектива, писатель разрушает его основные механизмы. Завязка романа «Один год» – неожиданная смерть Феликса, бегство Виктуар – не получает дальнейшего развития. Вместо полицейского расследования и выяснения обстоятельств смерти предлагается головоломка, повергающая читателя в шок. Оказывается, что Феликс вовсе не умирал, а умер в день бегства Виктуар его приятель Луи-Филипп, который на протяжении романного действия регулярно появлялся на пути беглянки. Прием сочетания фиктивного и фактического, размывает границы реальности, лишает текст возможности понимания. История без мотивации вращается вхолостую. «Виктуар настойчиво продолжала спрашивать Феликса, как же случилось, что она его приняла за мертвеца, а он оказался жив. Эти вопросы нарушали светские приличия, и Виктуар заказала себе белого вина». Так заканчивается этот «неправильный» детектив. Слияние пустой формы и пустого содержания становится метафорой эрозии смысла, охватывающей все сферы человеческого существования: «ни одна форма, ни на одном фундаменте не имела смысла».

Пародийному обыгрыванию Эшноз подверг и художественную практику нового романа, взбунтовавшегося против «тирании реальности» и «диктатуры факта». Аллюзии на «Эру подозрения» Н. Саррот рассыпаны по всему тексту «Гринвичского меридиана» («Le meridian de Greenwich», 1979), который создавался в период «истощения» формальных поисков. «Описание образа, деталей, их вкусовых, зрительных ощущений – все это вызывает подозрение». Ирония Эшноза выявляет не только исчерпанность традиционных литературных приемов, но и тупиковость развития по пути дальнейшего формального эксперимента.

Аллюзии, цитатность, интертекстуальность, пронизывающие творчество Эшноза, активизируют кодовые комбинации, создавая эффект очуждения, остранения текста. «Жюль Берн, Годар, Хичкок, художник Каспар Давид Фридрих, композиторы – от классиков до Чарли Паркера. Аллюзии на все жанры искусств, на все виды эстетической деятельности».

Метафорой независимости текста становится в «Высоких блондинках» гомункул Бельяр. «В лучшем случае, Бельяр – это просто иллюзия, галлюцинация <...> В худшем, что-то вроде ангела-хранителя» . Обнажение приема демонстрирует игровой подход писателя к литературным условностям.

Для символического воплощения ускользающей, изменчивой реальности Эшноз использует прием «дублирования ситуаций», унаследованный им от предшественников – новороманистов. Наиболее часто в его романах повторяется ситуация исчезновения, которая становится метафорой утраты идентичности, характерной для современной литературы. В «Гринвичском меридиане», в «Озере» персонажи либо исчезают, спасаясь бегством, либо их убивают. В «Чероки» и «Высоких блондинках» исчезновение чередуется с возвращением.

Дублирование ситуаций исчезновения, бегства, падения, преследования зеркально отражается в мире симулякров: в киносценариях, в фильмах, в масс-медиа. В «Гринвичском меридиане» детективное расследование является копией, отражением детективного киносценария. История персонажей «Озера», «Чероки» точно повторяется в фильме, который они с удовольствием смотрят. «Высокие блондинки» – пастиш из фильмов Хичкока, «мыльных опер», саспенса, готического романа. Обыгрывая бюторовский прием «подвижного повествования», соллерсовского чередования местоимений я, он, мы, – Эшноз создает фантомные миры самореференциальных знаков. Образ Глории Стеллы – симулякр, порожденный стереотипами хичкоковских фильмов и «мыльных опер». Повторяющийся мотив падения (с высотного здания, с утеса, с маяка, с горы) является зеркальным отражением знаменитых фильмов Хичкока «Головокружение» (1958) и «Психоз» (1960), метафорически воплощающим «страх пустоты».

Приближение к Глории, опасающейся разоблачения, обрекает каждого на смерть: она сбрасывает с морского утеса детектива Кастнера, незадачливого партнера-менеджера – в шахту лифта, настырного репортера – с крыши высотного здания. Ритм падения, управляющий нарративом, вызывает аллюзии с сиреной Лорелей. Эшноз иронизирует над современной Лорелей – порождением стандартных вкусов эпохи: «джентльмены предпочитают блондинок и платят за это высокую плату». Реальное заменяется «знаками реального». Симулякр поглощает, даже при конкретной топографии, индивидуальный облик городов, фигурирующих в романах: Амстердам, Париж, Лондон, Сидней одинаково безлики и стереотипны как воплощение «безлюдного пейзажа» («no man's land»).

Размываются границы времени и пространства: «Этот меридиан – скандал, констатация поражения. Доказательством того, что никогда не удастся примирить время и пространство, является необходимость разделения мира случайной Линией».

Дублирование ситуаций, игры с формами, зеркальный принцип отражения являются в творчестве Эшноза метафорой эры виртуальности, власти симулякра над современным сознанием, воплощением которых являются масс-медиа. В романе «Нас трое» («Nous trois», 1992) природная катастрофа – землетрясение – превращается в медийное событие. Вначале сенсационный всплеск («Событие занимало все национальные каналы и ведущие периодические издания – "Экспресс", "Пари Матч", "Ле Монд"»), затем – спад интереса в средствах массовой информации. Бессодержательность языка, клишированные фразы из репортажей о катастрофе разрушают истинный смысл и значение марсельской трагедии.

Семиотизация реальности в романах Эшноза выявляет симулятивный характер современной цивилизации, в которой нивелируются общечеловеческие ценности: любовь сводится к изображению сердца, пронзенного стрелой; историческое прошлое представлено бетонным сфинксом у входа в торговый центр. Деталь получает композиционную нагрузку. Предметный мир несет знаки конкретной социальной реальности рубежа столетий и выражает глубинную символику. Эшноз со скрупулезной детализацией описывает стереотипность, банальность вещей и предметов, китчевый характер современной культуры: «...кирпич, бетон, строительный камень и цинковые покрытия создают темные мастерские, пустые булочные, торговые центры». Идея враждебности времени, бренности существования тоже выражается через деталь. Символика эрозии смысла воплощена суггестивно: «Дорога была сделана из обломков лестниц, балок, ржавых перил, прогнивших веревок».

«Человека без свойств» Эшноз сопоставляет с человечеством, утратившим гуманистические ценности. Писатель создает вялых, безликих, парадоксальных персонажей, наделяя их при этом всеми признаками идентификации: именем, возрастом, социальным статусом. Однако отсутствие психологической достоверности, мотивации поступков превращает их в марионеток, не способных постичь границы собственного «я». События и действия персонажей, связанные лишь метафорически, выходят за пределы нормы житейской логики. Разгневанная Глория Стелла из «Высоких блондинок» описывается как «существо с топором в руке и с ликом Медузы», восставшее «из какого-то древнего погребения», сошедшее «с картины символистов» или возникшее «из фильма ужасов».

Нелепость, парадоксальность персонажей подчеркиваются звучными именами, в которых иронически обыгрываются фамилии знаменитых композиторов – Vital Veber, Franck Shopin, Karheinz Schuman; либо персонажам присваиваются названия известных брендов – Глория Стелла, Понс, Понтиак. Странное имя незадачливого сыщика Персонетта-Никто вызывает ассоциации с одним из имен гомеровского Одиссея – Улисс (Oulis – Никто).

Мотивы безответственности, отсутствия, нерешительности, страха метафорически воплощают ущербность современного сознания: «...страх, сам по себе, ничто, – нужно лишь избегать чувства страха. Именно страх в квадрате может вас уничтожить». Эмблематическим олицетворением страха пустоты существования являются мотивы испарения, неустойчивости: «Его голова была забита разными мыслями, которые он пытался упорядочить. Бесполезно. Все эти банальные мысли, в которых он не мог обнаружить логики, беспорядочно роились в его голове, постепенно улетучиваясь». Персонажи Эшноза представляют собой различные версии одиночества, растерянности, бессилия: «Грусть Поля – это грусть покинутого человека. Его жизнь – тундра без горизонта, полная мучительных испытаний, которые он переживает, боясь поднять глаза от луж». Писатель создает метафору современной цивилизации, в которой «научно-технический прогресс, изобилие материальных благ не могут компенсировать растерянность и бессилие человека». Новые повествовательные стратегии Эшноза, сочетая эстетический поиск с онтологическими, социокультурными, экзистенциальными проблемами, представляют реконструкцию модернистского повествования на другом мировоззренческом и эстетическом уровне.