Литература 1970 – 1990-х годов

Постструктурализм и постмодернизм

Постмодернизм – это, с одной стороны, художественное направление в литературе и искусстве, а с другой – теоретическая рефлексия на явления искусства.

Первоначально в 1970-е годы постмодернизм рассматривался только как французское явление, поскольку его теоретической базой были труды французских постструктуралистов Р. Барта, Ж. Лакана, Ж. Деррида, Ж. Делеза, Ж.-Ф. Лиотара и др. Постструктурализм, переосмысливший основные положения структурализма, отвергает позитивизм и рационалистические формы постижения реальности. Новая мировоззренческая парадигма, обусловленная триадой «Смерть Богов, конец истории, конец романа», воплощает особое отношение к действительности – «эпистемологическую неуверенность», или «сомнение», т.е. восприятие мира как хаоса и энтропии. По выражению Делеза, «мир смысла имеет проблематический статус» («Логика смысла», 1969). В книге «Постмодернистский удел» (1979) Ж.-Ф. Лиотар заявляет об «эрозии веры в великие истории – в метарассказы, в метадискурсы», обусловленные иерархией смысла. В этом радикальность разрыва постструктурализма с предшествующей культурной традицией – не только с романтизмом и реализмом, но и с модернизмом, который при всем своем релятивизме пытался создать модель мира.

Постструктурализм, утвердивший принцип методологического сомнения по отношению ко всем позитивным знаниям и ценностям, выдвигает на первый план «поэтическое мышление», утверждающее примат художественного познания над рационалистическим. При этом используются «нарративные» формы во всех сферах гуманитарной мысли (в философии, критике, социологии, психоанализе, антропологии и т.д.). Феномен «поэтического мышления», являющийся реконструкцией романтической парадигмы с ее модификациями в философии жизни (Ницше, Киркегор) и в экзистенциализме (Хайдеггер, Сартр, Камю), подразумевает взаимопроникновение, смешение жанров, сращивание литературного творчества и теоретической рефлексии, образование «синкретических жанров». Художественный стиль мышления, свойственный французскому постструктурализму, находился в общем русле развития основных тенденций эпохи. Принципы интуитивизма, эстетизма, техника ассоциаций, парадокс, иносказание, суггестия (намек) превращали науку о литературе в новую форму философского размышления. Смешение теоретической рефлексии и художественного творчества становится мифологемой научного мышления, метафорически воплощенного в языковых формах художественной образности.

Постструктуралисты, делая ставку на бессознательное, заняты поиском иррациональных побуждений, определяющих человеческую деятельность. М. Фуко, Р. Барт, Ж. Деррида рассматривают с этих позиций любой феномен культуры, в котором они видят прежде всего борьбу за «власть интерпретаций», навязывающих человеку стереотипы мышления и поведения. Язык определяется как основной инструмент манипуляции. М. Фуко («Воля к власти», 1976) выступает против «неуловимой всеобщей иррациональной тирании дискурсов»; Р. Барт («Мифологии», 1957), анализируя рекламные слоганы и различные явления массовой культуры, выявляет существующие на уровне бессознательного иррациональные «мифологемы», определяющие стандарты и клише массового сознания. Ж. Лакан, пересматривая представления о языке как семиотической системе с позиций постструктурализма, «раскрепощает» означающее и разрушает его зависимость от означаемого. В результате происходит разрыв означаемого и означающего, что ведет к множественности интерпретаций и к произвольному пониманию знака, лишившегося семантической опоры. Меняются природа и смысл применения знака: знак, в концепции Лакана, заменяет предмет, символизируя его отсутствие. Логическим завершением лакановской идеи о природе знака становится симулякр – означающее без означаемого.

Новое понимание природы знака получило дальнейшее развитие в теории деконструкции, или децентрации, Ж. Деррида. Развивая лакановскую идею о замещении предмета знаком, Деррида формулирует концепцию «следа»: «"след" – это то, что остается от объекта, нечто туманное, неопределенное, поддающееся лишь интуитивному восприятию». Теория деконструкции (децентрации) утверждает взаимозаменяемость означающего и означаемого. В результате разрушается понятие центра и периферии, уничтожаются бинарные оппозиции и иерархия ценностей, взаимоисключающие понятия сосуществуют на равных правах. Деконструктивизм кладет конец «власти одних смыслов над другими»: понятиям антропоцентризма, европоцентризма, логоцентризма.

Постструктуралистская теория знака определила панъязыковый характер мышления: «мир явлен в языке», сконструирован по языковым законам; язык лишен репрезентативной функции и означающего (Лакан, Деррида). Смысл порождается не в мимезисе, а в семиозисе, т.е. в свободной игре значений текстов культуры. Все начинает мыслиться как текст, вся человеческая культура – как сумма текстов или интертекст, «сознание как текст», «бессознательное как текст», «"я" как текст», и т.д. Таков смысл ставшего скандально известным афоризма Ж. Деррида: «Все текст; Освенцим тоже текст».

Восприятие культуры как единого интертекста было сформулировано Ю. Кристевой, ученицей Р. Барта и соратницей Ф. Соллерса. Теория интертекстуальности Кристевой является реконструкцией идей М.М. Бахтина о диалогизме («Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса»; «Проблемы поэтики Достоевского»).

Идея «диалога» интерпретируется Ю. Кристевой как «взаимодействие текстов». Интертекстуальность, таким образом, не отрывает литературный текст от социального контекста, в который тот вписан; ее не следует понимать как способ самоизоляции литературы. Кристева, разделяющая взгляды Бахтина, считает, что в литературном тексте звучат не только предшествующие, но и соседствующие с ним дискурсы. Несмотря на типологическое сходство, понятия интертекстуальности у Бахтина и Кристевой обусловлены различными методологическими подходами. У Бахтина интертекстуальность – это литературный прием, предполагающий диалог идей; в постструктуралистской теории – это образ мира как текста, это произвольная игра значений различных текстов культуры, которые являются частью «всеобщего текста».

Р. Барт уточняет понятие текста: «Каждый текст является интертекстом; другие тексты присутствуют в нем на различных уровнях... тексты предшествующей культуры и окружающей культуры. Каждый текст представляет новую ткань, сотканную из старых цитат. Обрывки культурных кодов, формул... фрагменты социальных идиом – все они поглощены текстом и перемешаны в нем, так как всегда до текста и вокруг него существует язык... интертекстуальность не может быть сведена к проблеме источников и влияний; она представляет собой общее поле анонимных формул, происхождение которых редко можно обнаружить, бессознательных или автоматических цитат, даваемых без кавычек». Из этих размышлений Р. Барт делает важный вывод о зависимости писателя от социокультурного контекста: «писатель всегда опутан "сетью культуры", ускользнуть из которой невозможно». Теория Барта основана на идее исчезновения индивидуального сознания в культурных языковых практиках, в социокультурном контексте. Подобная установка определила общую концепцию «смерти субъекта» (т.е. «смерти автора», персонажа, читателя) и обусловила понятия «письма», т.е. смерти индивидуального текста (уникальности стиля каждого писателя), который растворяется в бесконечном поле «анонимных формул и цитат».

Такой методологический подход приводит к разрушению миметического персонажа, к утрате идентичности и самоидентификации. Лакан в своей психоаналитической теории разрушает представление о «стабильности Эго», о тождественности человека самому себе, своему сознанию: «Эго» не может быть определимо, оно изменчиво, случайно, зыбко в своей неопределенности. Представление о читателе как воспринимающем субъекте заменяется цитатным, «интертекстуальным сознанием», неспособным к целостному восприятию. Роль автора сводится лишь к функции различных комбинаторных стратегий, варьирования по принципу калейдоскопа одних и тех же элементов. В статье «Смерть автора» (1968) Р. Барт разрушает романтическую иллюзию гения-творца: «На смену автору пришел "скриптор", который несет в себе не страсти, настроения и чувства, а только такой необъятный словарь, из которого он черпает свое письмо, не знающее остановки; жизнь лишь подражает книге, а книга сама соткана из знаков, сама подражает чему-то уже забытому, и так до бесконечности».

Тезис о «смерти автора» стал методологической основой бартовской критики литературы. Литература, в концепции Р. Барта, – «выражение определенной идеологии», инструмент манипуляции сознанием. «Смерть автора», носителя определенной идеологии, ведет к «смерти литературного произведения». Текст определяется Р. Бартом как «многомерное пространство, в котором сочетаются и спорят друг с другом разные виды письма, ни один из которых не является исходным» («Смерть автора»). Отсюда следует вывод: не существует больше «литературы» или «произведения», нет и «литературного творчества автора»; есть лишь «приключения письма». Текст весь, по мысли Р. Барта, «сплошь соткан из цитат, отсылок, отзвуков; все это языки культуры, которые проходят сквозь текст и создают мощную стерефонию» («От произведения к тексту»). «Смерть» автора, персонажа, читателя как индивидуальностей позволяет сконцентрироваться на «приключениях письма», на игре с текстом. Игровой принцип основан на определенных правилах, или «кодах». Классификация кодов появляется в работах Р. Барта 1970-х годов – «S/Z» (1970) и «Текстовой анализ одной новеллы Э. По» (1973). В этих работах коды определяются Р. Бартом следующим образом:

1) культурный код (научный, риторический) – свод правил, выработанных социокультурным контекстом, т.е. связанных с интертекстуальностью;

2) коммуникативный код – способы обращения к адресату в тексте;

3) «идиолект» писателя, делающий его тексты узнаваемыми;

4) акциональный код – код действия, сюжетно-фабульный каркас;

5) герменевтический (или энигматический) код, связанный с загадкой текста, с проблемами понимания и интерпретации.

Метафора «расследования и догадки» в постструктурализме (Делез, Гваттари) обозначается термином «ризома». Изначальное значение слова – особая форма корня, не имеющего центрального подземного стебля. Делез и Гваттари противопоставляют «ризому» лабиринту, в котором все-таки существует путеводная нить Ариадны. Ризома – эмблематическое воплощение хаоса, энтропии, иррациональности.

На рубеже 1970 – 1980-х годов XX столетия постструктурализм превратился в факт общемирового значения. Его теоретические положения оказали продуктивное влияние на гуманитарные науки Европы и США. Постмодернизм со второй половины 1980-х годов стал осмысляться как явление тождественное постструктурализму, а сами термины – постструктурализм и постмодернизм – стали рассматриваться как синонимы.

Американский ученый И. Хасан подчеркивал существенные различия постмодернизма от предшествующей литературной традиции: «В то время как модернизм создавал свои собственные формы художественного авторитета, постмодернизм развивался в сторону художественной анархии в соответствии с глубинным процессом распада вещей». Идея неприятия целостности, законченности, пристрастие к фрагментарности, размыванию иерархии ценностей воплощается голландским ученым Д. Фоккемой в теории «нонселекции», типологически созвучной концепции децентрации Ж. Деррида. Американский писатель и теоретик постмодернизма Дж. Барт, размышляя о поисках новой модели романа в эпоху «после Борхеса, Набокова, Беккета», предлагает новые стратегии – литературные игры с читателем, изменение функции автора-демиурга, создающего «предметно-смысловой» мир («Литература исчерпанности»).